О путях богопознания

Здeсь нeт суxoй буквaльнoсти, нeт «буквы». URL: http://www.bogoslov.ru/text/4868962.html Дaтa oбрaщeния: 09.03.2016.[xiii] См. Лучшe стaрaться нe oпускaть сeгo мaлoгo, нeжeли нeжeлaниeм стeснять сeбя, дaвaть мeстo грexу. Книгa 2, Слoвo 10. И этa взaимoпрoникнoвeннoсть нe нoсит внeшнeгo пoрядкa. Бытиe всeгдa дaeт o сeбe «знaть», в бытии мы нe сoмнeвaeмся. Вeдь кaтaфaтичeскoe – этo мoe пoлoжитeльнoe знaниe o тoм или инoм прeдмeтe. Кaждый прeдмeт твaрнoгo бытия oргaничнo связaн с oкружaющим eгo мирoм. Мы «знaeм», чтo eсть стoл, зa кoтoрым мы сeйчaс сидим. Исиxaстскиe спoры XIV вeкa – этo зeркaлo эпoxи, этo ключ к пoнимaнию всeй пoслeдующeй истoрии.Кaтaфaтичeскoe мышлeниe – этo oдин из oснoвныx сoблaзнoв нaуки. Чтo знaчит «смирeниe рoждaeтся oт вeдeния»? Пoдoбнoe вoзмoжнo блaгoдaря тoму, чтo симвoл oднoврeмeннo сoeдиняeт в сeбe нeскoлькo плaнoв рeaльнoсти. Упрaздняясь, чeлoвeк дaeт мeстo oкружaющeму eгo твaрнoму бытию в свoeм сeрдцe или, лучшe скaзaть, – сaм «врaстaeт» в этo бытиe. Этa фрaзa oзнaчaeт тo, чтo eсли мы прaвильнo пoзнaeм чтo-либo, тo вмeстo мнeния o сoбствeнныx знaнияx мы приoбрeтaeм знaниe o сoбствeнныx нeзнaнияx. 82. Я вxoжу в нeзнaкoмую для мeня oблaсть знaния – нaпримeр, я впeрвыe пoсeтил кaкoй-нибудь eврoпeйский гoрoд, нaпoлнeнный вeкoвыми культурными трaдициями. Гдe симвoл oтсутствуeт, тaм нeпрeмeннo нaчинaeтся вырoждeниe.Симвoл aпoфaтичeн и кaтaфaтичeн oднoврeмeннo. Oн зaмыкaeтся в свoeм миркe, лишaeтся душeвнoй ширoты и прoстoты, спoсoбнoсти вмeщaть в свoe сeрдцe oкружaющую дeйствитeльнoсть. Слoвo 28, С. Мышлeниe дoлжнo быть мeдлeнным, рaзмeрeнным, глубoким. Имeннo пoэтoму рaзныe плaны бытия спoсoбны умeститься в oднoй цeлoстнoсти, и этa цeлoстнoсть стaнoвится цeлoстнoстью симвoлa. В этoм нaлoжeнии смыслoв – глубoкaя крaсoтa, крaсoтa, грeющaя душу, увлeкaющaя ee в свoй грузный мир грузнoй рeaльнoсти. И чeм бoлee я считaю сeбя нeзнaющим, тeм сильнee дeйствуeт мoя пoзнaвaтeльнaя спoсoбнoсть.Aпoфaтизм oргaничнo присущ нaшeму уму, oн eсть eгo движeниe, eгo жизнь. Симвoл – этo «ускoльзaющaя рeaльнoсть». 43 // Твoрeния aввы Eвaгрия. Гoвoря oб oстaвлeнии устaнoвлeнныx oтцaми кeлeйныx прaвил, прeпoдoбный пишeт тaк: «Oпущeниe сeгo у нeмудрыx признaeтся мaлoвaжным. Кaкую жe прирoду имeeт нaш oпыт? Eсли я, смoтря нa тoт жe цвeтoк, нe могу остановить свой взгляд ни на каком положительном знании, то я становлюсь на позицию, которая попросту отрицает существование этого цветка. Этот цветок для меня есть не что иное, как знание. Человек – это прежде всего ум. Оно не «слышит» окружающий мир, и если и «слышит», то только в ряду подобных себе представителей, наделенных такими же компетенциями. Богомыслие становится вольномыслием тогда, когда человек теряет меру собственного «незнания», когда уверенность в самом себе и своих знаниях разрушает чувство глубокой внутренней осторожности.Мы пришли к выводу, что апофатическое и катафатическое могут мыслиться только в их единстве. Чем более человек «не знает», тем более живой и пытливый ум мы в нем обнаруживаем, тем большую меру знания и понимания он в себе таит. Киреевского и Хомякова – только намечен, но не развит. Множество свойств, которые мы «знаем», мы складываем в одно единое «свойство» – в сам цветок. Дионисием.[ii] Дионисий Ареопагит, свт. Ум должен сойти в сердце, и только тогда человек сможет прийти в меру собственной подлинности. В порыве глубокого чувства жизни, чувства подлинного, эта культура ломает всякую оформленность, всякое чувство порядка. Теперь я не центр бытия – бытие возвеличилось в моем сознании. Творения преподобного и богоносного отца нашего священномученика Петра Дамаскина. Я научился видеть свою немощь, свою «малость» – я возвеличил окружающий меня мир. Исаак, – что такое духовное ведение приобретает кто-либо сим душевным ведением? Дионисий их не разделял. «Насколько <кто> имеет знания, настолько считает себя незнающим, – пишет преп. Катафатическое богословие не существует, оно может мыслиться только в его целостном единстве с богословием апофатическим. Мы разделяем катафатическое и апофатическое богопознание, в то время как св. Мы понимаем, что это определение неточно, приблизительно, что божественная реальность гораздо сложнее, нежели всевозможные положительные ее определения. Чувство тайны, чувство бесконечного – это наше причастие действительности, которая едина и органична в своей внутренней сути. Богословие будет соответствовать молитве только тогда, когда оно будет производной медленного и вдумчивого мышления. Можно ли, к примеру, нарушить пост, исходя из приоритета внутреннего над внешним? Варсонофий Оптинский, говоря о Евангелии, замечал так: «Как бы ни было прекрасно и глубоко любое знаменитое сочинение — научное или художественное, но всякое из них можно понять до конца. С. С. Антоний, память будет опережать ум и сердце, а это значит, что мыслительная способность будет подавлена огромным потоком информации. Здесь уже есть сформированная осмысленность происходящего, и каждому новому смыслу уже заготовлено свое место. Опыт есть «знание», уверенность, точность. Именно поэтому мы должны признать, что катафатическое в его связи с апофатическим также представляет огромную ценность. Том I М.: Практика, 2002. С. И это значит, что я отрицаю сам цветок. В том же цветке мы воспринимаем цвет, запах, форму. Апофатическое мышление для внешнего взора зачастую выглядит почти законничеством. Том VII. Катафатическое богопознание несостоятельно, нелепо. Гл. Это «знание», этот наш опыт цветка – это присутствие катафатического в апофатическом. Это катафатическое или апофатическое явление?Опыт, безусловно, может быть обозначен как катафатическое явление. Глубокая мера внутренней свободы должна присутствовать у того, кто подвергает личной ревизии законы и правила. Необходимо всмотреться в святоотеческое предание, выглядеть то, как понимали святые отцы саму культуру мышления. Мы будем правы, если начнем вглядываться в этот мир, начнем узнавать в этом мире самих себя. Для него имеют значение прежде всего заслуги, научные степени, общественное положение, уважение. Святитель Игнатий (Брянчанинов) в письме к некоему иноку Леониду различает два важных понятия: знание и мнение[xiii]. Как смирение связано с образом мысли? Последовательное рассмотрение всех этих вопросов, поставленных в статье Юрия Владимировича Виноградова, приближает нас к ответу на актуальный для каждого христианина вопрос: какая культура мышления поможет человеку противостоять информационному натиску современного мира и приблизиться к Богу? Наш апофатизм мышления – это наше познание глубины окружающего нас бытия, это наше чувство бытийной целостности, чувство нашего единства с окружающей действительностью. Петр Дамаскин связывает с самоупразднением – «упразднением по Богу». Поэзия использует эти разные планы, она их увязывает. Целостность нашей личности – в единстве апофатического и катафатического. Ведь что собой представляет для меня этот цветок? Отрицаясь от своих знаний и мнений, человек отрицается от себя самого, самого себя «упраздняет». «Ныне же мы, насколько нам возможно, – пишет св. 81.[xii] Более пространное определение опыта мы изложили в нашей статье «Таинство подлинности». Читая то или иное положительное определение, мы начинаем размышлять над ним, в него углубляться и его перерастать. Мы не усваиваем знание органично, оно не погружает нас в должную меру нашего «незнания».Многочтение не вредно, когда человек сформировал глубокий и устойчивый смысловой внутренний стержень, когда поток информации не способен подавить внутреннюю осмысленность. Я вижу цвет, я чувствую запах, я вижу форму, я осязаю материю. Иными словами, катафатическое мышление, сделавшись самодостаточным, становится непримиримым противником мышления апофатического.Катафатическое мышление замкнуто на себя, на свои знания. Христианская философия. Дионисия, может быть мыслимо только в его целостном единстве с апофатическим. Это происходит потому, что мы ее неверно воспринимаем. Слово 71, С. Наоборот, как справедливо замечает митр. 87.[xv] Василий Зеньковский, прот. Но каждый способен вслушаться в опыт святых, познать опыт тех, кто был причастен сфере сверхестественного. Но лишь с опытом этот хирург становится рассудительнее и смиреннее. не развило теории знания, отвечающей нашему религиозному сознанию. О непостижимом оно мыслит в категориях постижимого – в категориях катафатического. М.: Мартис, 1994. И это станет не только нашим самоохранением, но и утверждением храненного в[i] Следуя за переводчиком корпуса ареопагитик Прохоровым, мы будем называть автора корпуса св. Евномий полагал, что он может постичь Бога через положительные определения. Об этом очень хорошо пишет преп. И мы движемся постольку, поскольку мы «не  знаем». Иными словами, я познаю только в ту меру, в какую считаю себя незнающим. Поэтому именно опыт становится тем явлением, в котором сводятся два противоположных типа: катафатическое и апофатическое. Я умаляюсь в собственных глазах, смиряюсь перед величием окружающей меня действительности. Апофатическое мышление – это всегда мышление опытное.В то же самое время подлинный опыт всегда порождает апофатическое мышление. От смысла к смыслу, от «знания» к «знанию» – от «жизни» к «жизни».Проявляясь в сфере искусства, опыт стремится создать символическую реальность, где смыслы наложены друг на друга, где пересекаются разные планы бытия. И лишь зоркий взгляд обнаружит в нем чувство приоритетности, меру духовной свободы.Таким образом, катафатическое и апофатическое богопознание представляют собой единый целостный путь. В дальнейшем же русская религиозная философская мысль оставалась в плену у западной гносеологии и только изредка < … Именно в опыте достигается единство и целостность человеческой личности.И здесь мы не обойдемся без еще одного важного понятия, которое вскрывает внутреннюю логику опыта как явления – мы не обойдемся без понятия символа. В Евангелии дна нет. Здесь, в этой борьбе, сосредоточены срезы разных планов реальности. И, напротив, чем более человек сосредоточен на своих знаниях, чем более он «знает», тем более он становится закрыт и замкнут для способности своего познания, закрыт для всего окружающего его мира. С. И они находятся между собой в глубоком конфликте. Ведь что представляет собой человек? Оно ширится «незнанием», делает душу простой, открытой и доступной. Исключив катафатическое из апофатического, я непременно приду к агностицизму и солипсизму. 52.[vi] Исаак Сирин, преп. Ведь если знание – свет, то «незнание» – мрак. Неким крайним проявлением катафатического богопознания может считаться евномианство. Что-то можно «знать», а о чем-то можно только думать, что знаешь. Киев, 1905. Но это движение есть движение от «знания» к «знанию», от утвержденности к утвержденности, от опыта к опыту. Мы думаем, что достигаем свободы, в то время как становимся ее рабами. Я ставлю себя ниже самых последних грешников – я вижу в них зачатки добра, зачатки, которые в моей ситуации, в моем положении проявили бы себя гораздо лучше, нежели проявил себя я. 511.[xiv] Варсонофий Оптинский, преп. С. Это мы хорошо можем видеть на примере любой профессии. Слыша о степенях, заслугах или уважаемости, это мышление проникается доверием, включает свою слуховую активность. Петр Дамаскин, – и насколько не знает своего неведения и малого познания духовного, настолько считает себя знающим»[iv]. Мне некуда двигаться – я решил, что и так уже все знаю. Наша мера «незнания» – это наша мера таинственного апофатического богословия, которая присутствует в нас даже тогда, когда мы этого совершенно не осознаем. Тихое молчание лунного света над журчащей тишиной лесного ручья уже несет в себе многие планы реального. Игнатий (Брянчанинов), свт. Он столкнулся с областью, которую не может постичь, и он мыслит в отрицательных категориях: «не это» и «не то», «но что-то близкое к этому». Однако необходимо заметить, что тварный мир также является для нас недоступной областью. С. Наша жизнь – в нашем «незнании».«Незнание» движет нашим умом. Так, унылая тоска осеннего леса перекликается с человеческой тоской по утерянному блаженству, а звездная даль открывает нам нашу печаль по бесконечному. Может ли здесь быть какое-либо противоядие? Катафатически всегда мыслит тот ум, который еще не столкнулся с реальностью непостижимого. Нет и не может быть двух путей богопознания, ибо мы не можем разделить наш ум и наше сердце. Певучесть и устремленность, игра смыслов и разных планов – вот орудия целостной и подлинной науки. Безусловно, нет. Без положительной данности, над которой мы начали размышлять, не будет и нашего апофатического, отрицательного опыта. Все это есть знание. Подобное мышление – это мышление авторитетов. «Но блаженны совершенно упраздняющиесяили в повиновении кому-либо деятельному и разумно безмолвствующему, – пишет преподобный, – или в безмолвии и беспопечительности от всего, повинуясь воле Божией в точности и с советом опытных во всяком начинании (относительно) слов и помышлений: желающие более (всего) без труда достигнуть бесстрастия и духовного познания, совершенным упразднениемот всего о Боге, как Сам Он сказал чрез пророка: упразднитеся и разумейте, яко Аз есмь Бог(Пс. Страдает человек – страдает и все творение. Мы живем постольку, поскольку мы движемся. «Много-много лет тому назад, когда я был еще подростком, – говорит митр. Что же их объединяет, что за понятие мы должны выделить, понятие, в котором это единство себя непременно покажет? Исаак Сирин. Не случайно одним из его детищ является рационализм, вскрывающий прежде всего внешний порядок: посчитать, разметить, сделать ссылки, вскрыть внешние логические взаимосвязи. Поелику не берут они в рассмотрение происходящего от того вреда, то и начало и средина пути их –невежественная свобода, которая есть матерь страстей. Гл. Он начинает понимать, что реальность гораздо сложнее, нежели он ранее себе представлял. Глубоко-то оно глубоко, но в нем есть дно. Эта апофатическая культура мысли вступила в глубокий конфликт с культурой присущего Варлааму рационалистического мышления. 715.[xi] Евагрий Понтийский. Этот «мрак» есть мрак ума, вступившего в созерцание непостижимого. К чему приведет, если мы оставим одно и исключим другое? В умении показать единство разных планов и состоит искусство писателя.В житейской обыденности опыт часто стремится выразить себя в иносказаниях, в намеках, где смысл накладывается на смысл, реальность на реальность. Подлинное ведение всегда порождает смирение, «умаленность», глубокую мудрость и рассудительность, а ведение неподлинное – тщеславие и кичение.И если в «неправильном» ведении человек самоутверждается, начинает заноситься перед окружающими, то в ведении «правильном» он самоупраздняется. Катафатическое вне его связи с апофатическим вырождается, как мы видели, в евномианство. Русская мысль, русская культура – это, наверное, одно из самых ярких явлений тотального господства апофатического над катафатическим. Если же я, будучи глуп и невежественен, скажу себе, что в этой вековой культуре все мне известно, я ее хорошо представляю и понимаю, то мое движение останавливается. К примеру, врач-хирург, недавно вставший со школьной скамьи, может иметь известную меру внутреннего кичения. Но эта мера – удел не нашего века. Мы не можем познать не только Бога – мы не можем познать сам тварный мир. Рассуждая о богопознании, мы обыкновенно говорим о двух его типах, которые присущи разным степеням духовного возраста, – об апофатическом и катафатическом богопознании. Символ лежит в основании подлинного искусства, подлинной науки. По сути дела, это не есть «толкование» Священного Писания – это есть вскрытие единства разных смысловых бытийных планов, которое содержит в себе Священное Писание. В этом ее достоинство. Отрекаясь от своей воли и своего разума, я «открываю уши», включаю свою познавательную активность, я открываюсь окружающему миру – становлюсь способным к внутреннему росту.Это есть то, что можно назвать апофатизмом в аскетике, апофатическим мышлением или, если сказать проще, – смирением. Как видно из отрывка, самоупразднение возможно не только через послушание, через отсечение своей воли и разума перед старцем, но и «в безмолвии и беспопечительности от всего, повинуясь воле Божией». 362-363.[viii] Там же. «Смирение рождается от ведения, само же оно рождает рассуждение»[iii], – пишет преп. Ведь Бог превыше бытия, Бог непостижим, Он может восприниматься только в отрицательных определениях. Чем больше всматриваешься в него, тем шире раскрывается его смысл, неисчерпаемый ни для какого гениального ума»[xiv]. Апофатическое богословие оказывается гораздо ближе к нам, нежели мы можем себе помыслить. Таковы многие сюжеты литературной классики. Оно дает имена Богу, полагая, что эти имена могут выразить Его сущность. В этом ее достоинство, ее сильная сторона: она слишком буйно и резво ощущает жизнь – она способна на многие великие вещи. За простодушием скрывается глубокая мудрость, ведь подлинная мудрость всегда простодушна, простодушно-грузна. И это крайне важно осознать: ведь определение школьной науки как области «катафатического богопознания» исключает из нее область духовного опыта, делает ее самым настоящим евномианством.Ведение «правильное» смиряет человека, а «неправильное» – возносит. Но отрицая катафатическое, я отрицаю это знание, отрицаю его существование! Отречься от своей воли и разума – значит презреть, посмеяться над своими собственными познаниями и разумениями, вменить их в ничто. Наша увлеченность божественными тайнами, горение нашего сердца при чтении святых отцов, наше увлечение всем таинственным и непостижимым – это наше подлинное апофатическое богопознание. Любое знание, выводящее нас из медленной раздумчивости, способно нанести вред нашему уму. И кто бы нас не пытался убедить в обратном, кто бы не пытался убедить нас в том, что этого стола не существует, какие бы логически оправданные доводы он не приводил, мы «знаем», что этот стол есть, что мы его воспринимаем адекватно. Но в этом и ее слабость: она боится учиться мыслить, она боится всяких рамок и всякой формы. Именно опыт как «знание», как наше чувство подлинного становится преодолением нашего агностицизма и солипсизма. Евномианство – это катафатическое богопознание, доведенное до своего логического конца. Дионисий, – пользуемся, говоря о божественном, доступными нам символами, а от них по мере сил устремляемся опять же к простой и соединенной истине умственных созерцаний, и после всякого свойственного нам разумения боговидений прекращаем умственную деятельность и достигаем, по мере возможности, сверхсущественного света, в котором все пределы всех разумов в высшей степени неизреченно предсуществуют, каковой свет ни помыслить, ни описать, ни каким-либо образом рассмотреть невозможно, поскольку он за пределами всего, сверхнепознаваем и сверхсущественно содержит в себе прежде осуществления границы всех осуществленных разумов и сил. В довольно острой форме этот конфликт себя проявил в исихастских спорах XIV века. Наше «знание» – это наша причастность этому цветку. Антоний Сурожский, – отец мне сказал: “Возьми за правило думать больше, чем читаешь, потому что твоя память всегда будет действовать быстрее, чем ум и сердце”. Суть исихастских споров – столкновение двух диаметрально противоположных культур мышления: апофатической и катафатической культуры мысли. Этому «незнанию», этому «мраку» мы становимся причастны уже тогда, когда, постигая что-то подлинно, начинаем осознавать меру собственного «незнания». I Спб., 2010. В этих спорах сосредоточие, завязка истории: здесь сталкивалась апофатическая культура заходящей империи и новая зарождающаяся культура европейского гуманизма. « Чувством молитвы, – пишет авва Евагрий, – является глубокое раздумие (σύννοια μετ’ ἐυλάβειας)»[xi]. «Ибо в веке сем несовершенном нет совершенной свободы»[viii]. 146.[v] Там же, Книга 1. И ее красота – это ненавязчивый рисунок взаимопроникновенной действительности, это глубокий и прекрасный образ единства разных планов. 131-132.[iii] Петр Дамаскин, преп. Чем глубже продвигаемся мы внутрь самих себя, чем более мы от самих себя отрицаемся, тем более мы становимся причастными бытию, причастными нашему внутреннему опыту, причастными «знанию». Ибо неуместной этой свободы конец – жестокое рабство»[vii].Катафатическое важно так же, как и апофатическое. Разделяя эти два типа, мы провоцируем глубокий конфликт, ибо катафатическое и апофатическое в их разделенности всегда непримиримо конфликтуют друг с другом. Письмо № 8 // Полное собрание сочинений святителя Игнатия (Брянчанинова). Наш опыт символичен, а символ всегда подвижен и устремлен. Исихазм, умное делание по своей сути есть апофатическая культура мысли[ix], это есть мера ведения, мера «умного незнания». Василий, – что восточное богословие, дух и традиции которого (от св. И это потому, что отречение от своего мнения, от своего разума – это отречение от самого себя, это «упразднение» самого себя, это возвеличивание окружающего тебя мира тварных предметов. Подлинный опыт всегда грузен, грузен этим чувством единства разных планов.В святоотеческой письменности подобное единство разных планов выражается прежде всего в символическом восприятии Священного Писания. В ней есть главный ресурс – острое чувство жизни, а чувство жизни – это прежде всего чувство многоплановости, это искомая величина подлинной науки. > обращалась к поискам гносеологии, соответствующей основам нашего православного сознания»[xv].И это подлинно так: русская мысль оказывается слишком апофатична для того, чтобы оформить себя и создать себе надлежащие рамки мышления. Именно поэтому апофатизм нашего мышления должен быть распространен не только в отношении богопознания, но и в отношении познания всего бытия в целом. Мрак ума – это мрак «незнания». Я положил это правилом во всей своей духовной и умственной жизни, и то, что я стараюсь вам передать в этих беседах, это не плод собирания мыслей или сведений из источников, это мысли, которые постепенно у меня родились, росли, углублялись, зрели в течение семидесяти с лишним лет теперь в связи с чтением Ветхого и Нового Завета и отцов Церкви»[x]. Вне молитвы богословие превращается в надменную дерзость, в цинизм. Нельзя научиться мыслить многочтением. С одной стороны, это некая положительная данность, а с другой, – символ глубоко апофатичен. В. Бытие цельно, неделимо и взаимопроницаемо. Насколько они противоположны? Слово 49. Говоря о богопознании, мы обыкновенно говорим о двух его типах, которые присущи разным степеням духовного возраста, – мы говорим об апофатическом и катафатическом богопознании. Это есть положительное «знание». Катафатическое есть отправная точка, есть начало движения. Аскетические и богословские трактаты. Иоанна Кассиана. Подлинное ведение всегда смиренно, оно ставит себя ниже окружающей его действительности. Для катафатического мышления он именно самодостаточен. Незнание движет моим умом, а ум – всем моим существом. 279.[iv] Там же, Книга 1. Трудно бывает расстаться со своим мнением, особенно тогда, когда кажется, что ты прав. Гл. Слова подвижнические. Да, в нашем познании цветка нами движет незнание. Опыт смиряет. Есть многое, что мы «знаем». Оно становится не просто аморфностью – оно становится анархией, отрицанием.Так, в сфере духовной жизни отрицание катафатического обязательно приведет к попранию всяких законов и правил. Исаака Сирина эти два ведения различаются как ведение духовное и ведение душевное. В какой бы сфере оно себя не проявляло, оно становится законничеством, фарисейством. Именно «знание» в его противопоставлении «мнению». Подобное мышление – мышление внешних порядков. В нем есть положительная данность, но в то же самое время эта положительная данность постоянно ускользает от нашего взора. Чем более я вглядываюсь в окружающий меня мир, тем более сложным он для меня представляется. Ведь разрушая катафатическое, мы разрушаем тем самым и апофатическое. Лучшее, к чему придет наш ум в этом информационном хватании – это к вскрытию внешних логических связей вброшенных в наш ум истин. 130.[ix] Очевидно, что говоря об апофатической культуре мышления, которая присуща исихазму, мы говорим о целостной культуре, не отрицающей катафатического, но имеющей приоритет апофатического над катафатическим.[x] Антоний Сурожский, митр. СТСЛ, 2005. М.: Институт русской цивилизации, 2010. В ней не просто ощущение единства природного и церковного круга. Мы не способны к этому, по крайней мере в этом веке несовершенном. Что их объединяет? Внешний порядок важен, но не самодостаточен. Постигая один смысл, мы тут же через него увлекаемся в другой, более глубокий смысловой срез. «Петр и Павел час убавил». Боязнь самоопределения приводила ее к преклонению то перед Западом, то перед Востоком, как это случилось в лице представителей евразийства. Именно катафатическое мышление породило эпоху схоластики, из которой позже родилась наука Нового Времени, наука, испытавшая в известной мере удар позитивистского кризиса в постиндустриальный период.Таким образом, катафатическое и апофатическое богопознание представляют собой некую целостность, они не могут быть разделены друг с другом. Святые в нем видели прежде всего бездонное единство разных смысловых планов, науку, вскрывающую глубокую взаимосвязь предметов тварного бытия.Прот. Для меня все здесь незнакомо, непонятна сама вековая культура. Так совершается движение нашего ума, и катафатическое здесь занимает свое важное место. Опыт оказывается не только катафатическим, но в то же самое время и апофатическим явлением. Слово о молитве. Светлость духа во время чтения и молитвы – это подлинный отклик нетварного света, которому становится причастен наш ум. Один из главных критериев, по которым мы можем определить в себе наличие этого смыслового стержня – это наше медленное мышление. Что же произойдет, если я, наоборот, из апофатического исключу катафатическое? И когда мы говорим о том, что опыт объединяет апофатическое и катафатическое, то мы говорим именно о символе, о символическом реализме опытного познания. По сути дела, это и не есть богопознание – это есть его искаженный образ. Он «ширит» свою душу. Многознание уму не научает. Мир глубок, взаимопроникновен, он полон переплетений и глубоких взаимосвязей. Для него важна наружность. Наш путь к опытному богопознанию всегда проходит через сферу катафатического, и наш путь к свободе никогда не будет лишен правил и внешних порядков. Опыт есть не только «знание» – это еще и мера нашего «незнания». Об истинном рассуждении. Не случайно в святоотеческой аскетике именно отречению своей воли и своего разума уделялось такое огромное внимание. Одно богопознание – отрицательное, апофатическое, которое возникает всегда там, где человек сталкивается с чем-то совершенно для него непостижимым. Он стремится создать грузный смысл, смысл, в который можно всматриваться и постоянно открывать что-то новое. Он «все знает», всем дает необходимые советы и указания. А ум – это прежде всего знания и мнения. Пока я не начал понимать, насколько сложно все то, что меня окружает, я буду мыслить положительно – катафатически. Ст. Труды. Отсечение своей воли и разума преп. Медленное мышление мы можем если не отождествить с молитвой, то по крайней мере отнести к ее области. Не только невозможно сим душевным ведением приять оное духовное, но даже нет возможности ощутить его и чувством или сподобиться его кому-либо из ревностно упражняющихся в ведении душевном. Разрушая внешний порядок, разрушая катафатическое, мы разрушаем вместе с тем и порядок внутренний. Беседы старца с духовными чадами // Духовное наследие. 45, 11)»[v]. С. Напротив того, великим препятствием бывают для них навык и понятия душевного ведения, пока не изгладят сего мало-помалу»[vi]. И это даже не потому, что наш век – это век информационных войн, ибо и без войны можно оказаться в гносеологическом рабстве. М., 1998. Смирение – это прежде всего культура мышления, это состояние моего ума, состояние моей внутренней открытости. Для него непостижимое представляется в известной мере постижимым – оно просто не доросло до подлинного понимания сущности вещей. Это «раздумие» и есть наша способность мыслить медленно и вдумчиво. Без катафатического не будет и апофатического. Информация не усвоена органично, она не проходит в наше сердце – она «застревает» в нашем рассудке. Наше восприятие путей богопознания погрешает недомыслием, которое дает право на существование чего-то, что вступает в противоречие с самим духом святоотеческого предания.Почему же так происходит, почему идея катафатического и апофатического богопознания, идея, утвержденная довольно авторитетным для всей святоотеческой культуры автором св. Ибо каждый план бытия, заложенный в символе, есть лишь преломление, отражение другого плана, другого среза, другой реальности. Если же в подобном изучении «положительного опыта» я отдаю себе отчет в мере собственного незнания, то я нахожусь уже не в области катафатического, но апофатического богословия. И тот, кто подлинно не знает ничего, тот обязательно скажет, что ему все известно. Апофатическое мышление нашего ума мы обыкновенно относим только по отношению к области божественного. Это самоупразднение есть отсечение своей воли и разума перед Божиими заповедями, что возможно только для преуспевшего и искушенного ума.И ошибочно думать, что апофатическое богословие, этот таинственный «мрак», находится где-то в области глубочайшей недоступности для обыкновенного человека. Эта взаимопроникновенность целостностна, подлинна и органична. Законник всегда будет противником неоформленности и иррационализма, и механик-мыслитель никогда не поймет мыслителя-поэта. 216.[vii] Там же. Нас окружает мир предметов, в которых мы не сомневаемся. О божественных именах. Это заставляет меня двигаться от одного культурного объекта к другому, от одного явления к другому явлению. Не каждый может быть причастен опытному богопознанию. Опыт – это наше чувство бытия. Для нас Евангелие открывается чаще всего как буква, как некая положительная данность. Здесь нет «окаменелостей» – здесь непрестанная подвижность. Здесь один план бытия выражает собой план совершенно другого уровня, одна реальность преломляет через себя другую. Когда мы определяем движение нашего ума к тому или иному предмету познания, мы должны определить это движение как движение апофатическое. Катафатическое мышление – это мышление ограниченного ума. У преп. Научившись мыслить, русская мысль способна пойти путем гениальности, в которой наука и поэзия покажут свое целостное единство.В наш век, когда одним из важнейших элементов современного общества становится информация, именно гносеологическое самоопределение становится одной из существеннейших задач богословия. Такой человек дает оценку полученным знаниям, органично включает их в свой внутренний мир. Что такое подлинное знание? Мое движение – в моем незнании. Таким понятием может быть назван опыт[xii]. С. Разделение этих путей богопознания и провоцирует тот конфликт, который богословская мысль стремится разрешить довольно давно: конфликт «живого» богословия и богословия школьного, схоластического, рационалистического. В какой же взаимосвязи они находятся между собой? Петра Дамаскина, рождает смирение. Я начинаю понимать, что вообще ничего не знаю и ничего не понимаю об этом мире. Сталкивались два возрождения, два гуманизма, две перспективы человека: перспектива богочеловека и перспектива человекобога, которая позже воплотилась в образе сверхчеловека Ницше. Так и появляется в нашем сознании образ двух типов богопознания. Мы «знаем» цветок, мы ощущаем этот цветок в нашем чувстве подлинного. См. Ибо именно здесь сосредотачивается все «умное делание», вся духовная жизнь, весь внутренний рост человека. Наше богословие должно быть нашим вдумчивым богомыслием, нашим опытным апофатическим богопознанием. Может быть, поэтому она постоянно попадала в иноземную зависимость? <…> Ведь если всякое познание связано с сущим и имеет в сущем предел, то находящееся за пределами сущности находится и за пределами всякого познания»[ii].Попробуем проследить за самим процессом мышления то, что движет нашим умом, и в каком отношении между собой находятся катафатическое и апофатическое. В своей упоительной любви к жизни и внутренней свободе она способна дойти до буйства и произвола. Петр Дамаскин, ссылаясь на преп. Мы «знаем» эти свойства. И может быть, поэтому так долго русская мысль определяла свои пути, искала свое место в истории? Пока человек не отречется от своих знаний и мнений, пока не откажется от своей воли и разума, он не избавится от тонкой и едкой презрительности к «некомпетентным» окружающим. Я стремлюсь что-то познать только до тех пор, пока считаю себя незнающим. Сергиев Посад.: Изд. Всякая положительная данность в символе непременно ускользает от нашего взора. Здесь не просто внутренняя борьба ее героев. Будет ли это торжество апофатического над катафатическим? О том, что телесные добродетели суть орудия душевных. Апофатическое не может существовать самостоятельно. И если некоторые из них желают приблизиться к оному духовному ведению Духа, то, пока не отрекутся от сего душевного, и от всяких изворотов его тонкости, и многосложных его способов, и не поставят себя в младенческий образ мыслей, дотоле не возмогут приблизиться, хотя мало, к ведению духовному. Что представляют собой эти два способа познания? С. Ведь чем быстрее поток знания, тем меньше надежды на то, что ум способен осмыслить информацию, сделать ее органичной частью себя самого. Кто подлинно что-то знает, тот обыкновенно утверждает, что не знает ничего. Так подлинное ведение умаляет меня в моих собственных глазах, делает смиренным, доступным. «Надо сознаться, – пишет прот. Это относится и к русской религиозной философии: у нас всегда довольствовались продуктами гносеологических построений Запада, даже не отдавая себе отчета в том, насколько эти построения существенно связаны с западным религиозным сознанием, во многом чуждым, во многом неприемлемым для нас. Отцов) так отличны от западного мышления, не выработало до сих пор своей гносеологии, т.е. Первый признак губительного «хватания» знаний – это наша потеря нашего медленного вдумчивого мышления. А рассудок кичится, он оперирует ей как некоей внешней для самого себя данностью. Здесь чувство жизни, чувство явленной и преображенной действительности, глубокое чувство подлинного существования. Преп. Дионисием Ареопагитом[i], является не состоятельной? В этой простодушной фразе заложена глубокая целостность восприятия. Если я, изучая творения святых отцов, изучая «положительный опыт» полагаю, что постиг сущность вопроса, то я непременно встаю на путь евномианства. Что такое символ? Подлинная наука всегда поэтична, всегда в той или иной форме содержит поэзию. Можно сказать еще более сильно и определенно: наше «чувство малого», чувство важности мелочей, «чувство катафатического» напрямую зависит от нашей погруженности в апофатическое. Письма святителя Игнатия к некоему иноку Леониду, озаглавленные: «к брату, занимающемуся умною молитвою». Не каждый способен войти в таинственный мрак апофатического богословия, в котором умолкает всякая мысль и всякое познание. Нет подлинного и глубокого осмысления – нет и того ведения, которое, по мысли преп. Он не может эту непостижимость описать для себя в категориях положительных – он ее описывает отрицательно, описывает ее исходя из того, чем она не является.Другое же богопознание есть богопознание катафатическое. Отрицая катафатическое, я непременно скажу себе сначала то, что мир не познаваем в принципе, а затем, размышляя далее, я приду к позиции, в которой мир будет обозначен всего лишь как проекция моего воображения. «Может быть, ты думаешь, – пишет преп. Наша свобода – в нашем ограничении. Впервые самостоятельный православный подход к темам гносеологии был намечен у И. Я воспринимаю именно знание, мир «входит» в меня как знание. Разделяя богословие на апофатическое и катафатическое, мы и создаем этот конфликт, мы даем право на существование «неживому» богословию.Катафатическое, по мысли св. М.: Паломник, 2007. Этот конфликт в истории мы встречаем неоднократно. Василий Зеньковский, размышляя о путях русской мысли, сделал однажды меткое замечание. С. Тайна влечет наш ум, и это значит, что он прикоснулся к чему-то подлинному.