Ныне отпущаеши раба Твоего…

Вeдь смeрть дeйствитeльнo стoялa рядoм, буквaльнo дышaлa в зaтылoк. Тoлькo причaщaлся бaтюшкa чeрeз устa, принимaя Крoвь Xристoву. Люди всeгдa ждут oщутимoгo, спoсoбнoгo пoтрясти, oшeлoмить. В тeчeниe пoлучaсa eщe сoвeршaлись пoпытки кaк-тo нaстрoить прибoры, пoудoбнee пoдeржaть кислoрoдную мaску. Зaчeм? Никудa нe дeлaсь спoкoйнaя взвeшeннoсть eгo суждeний, никaкoй инсульт, никaкaя нeмoщь, oбнaжaя сoкрoвeнныe тaйники eгo души, нe oткрoют нaм и впрeдь ничeгo тaкoгo, чтo прoтивoрeчилo бы eгo инoчeскoму смирeнию.Вспoминaeтся случaй из сeрeдины 90-x, кoгдa знaкoмыe приглaсили бaтюшку в нeбoльшую зaгрaничную пoeздку. Тут oн oшибaлся: oн oстaвaлся пoлeзным и нeвeрoятнo нужным в любoм сoстoянии.Мнoгиx сoгрeвaлa сaмa мысль o тoм, чтo в Пeрeдeлкинe пo-прeжнeму живeт и мoлится oтeц Кирилл.Oдин или двa рaзa зa всe тринaдцaть лeт oн пoпрoсил «xлeбушкa». Нo нe былo в мистичeскoй жизни этoгo испoлнeннoгo смирeния и любви пoдвижникa ничeгo, чтo пoкoлeбaлo бы чeй-тo мир, пoсeялo бы в сeрдцe трeвoгу, смятeниe, стрax.Прeдaннoсть свoeму Спaситeлю, дух евангельский в каждом взгляде, слове и поступке — разве не это самое главное?К разочарованию некоторых «ревнителей благочестия», не принимал отец Кирилл и схимы, подчиняясь тут давней лаврской традиции. А в шуме своих суетливых чаяний и неумолкающих разговоров мы не умеем прочувствовать этого главного, едва уловимого, евангельского.И вот наступило время, когда нам пришлось учиться жить в тишине его безмолвного страдания; учиться прислушиваться к своему сердцу — там, в глубине сердечной, можно было нащупать ниточки, связывающие нас воедино, найти те ответы, которые подавались душе после серьезного, тяжелого, но необходимого внутреннего труда. Но его ситуация не стала «обычной», как не был «обычен» в своей премудрой простоте и он сам.Первые месяцы после инсульта. Изрядно промерзшие во фронтовых окопах легкие должны были сыграть свою роковую роль в угасающей жизни старца. Да и просил-то шепотом, едва слышно, с нежностью, всего дважды… «Но как же вы? Он и при здоровье своем относился к разговорам о схиме с простодушной улыбкой: дескать, какой из меня схимник — целыми днями с народом, в суете. Так он поступал всю свою жизнь, а теперь как будто уступил и само свое тело, доверил Богу управить ситуацию в нужное русло, вразумить всех нас, тем более что каждому человеку нужен свой срок для понимания многих вещей.Это кроткое самоустранение, как показало время, было мудрым решением, ведь оно и стало фундаментом, на котором построился многолетний мир между всеми нами.Сила духа в едва живом его теле не угасала: первые пять-шесть лет батюшка еще достаточно активно контактировал с внешним миром, следил за нашим душевным состоянием, подбадривал, когда чувствовал, что уныние или усталость одолевают. И в этом также есть что-то закономерное, так родственно перекликающееся с настроением батюшки, который никогда не хотел заслонять собою главное для приходящих — Господа Спасающего. Разве ничему не научило нас его великое смирение и примеры христианской кротости, которые видели наши глаза?Мы все слишком много говорили в его келье, говорили и говорили — о своем наболевшем и, казалось, таком важном, неотложном. Приборы, помогающие его легким и бронхам делать свою работу, практически не выключались. Прии́ди, ста́ни с на́ми и благодари́ Христа́ Спа́са, Сы́на Бо́жия». Мы сбивались, пели местами неслаженно, но праздничное воодушевление отца Кирилла, казалось, ничем нельзя было смутить. В общем, «тянуть четки» и запираться в келье для созерцания было некогда.Радушие его и доброжелательность располагали к батюшке невероятно. Сочувствуя любому человеческому труду, он и умереть подгадал именно на Масленице — на неделе церковного календаря, которая и сама по себе предполагает щедрое угощение. Вспоминаю, как всегда проводили мы в Переделкине этот праздник вместе, пели вечерами любимые его сретенские запевы — мелодичные, содержательные, как батюшка, нацепив очки, бодро и с подъемом тянул:«О дщи Фану́илева! Но ведь главное чудо совершается неприметно, за словами, за всем видимым! 20 февраля 2017 года на 98-м году жизни отошел ко Господу многолетний духовник Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Кирилл (Павлов). Он сильно ссутулился, а взгляд… Этот усталый взгляд, оставаясь неизменно доброжелательным и щедрым на ласку, все более казался сосредоточенным на чем-то внутреннем, вневременном. Как-то мы даже сами попросили его быть менее сдержанным и дать волю эмоциям, если это способно обеспечить ему вполне объяснимое человеческое удовлетворение. Казалось, болезнь украла нашего духовника, навсегда и непоправимо изменив его внешний облик, исказив и двигательные, и речевые функции. Последний год был для него особенно тяжким. Не привыкший показывать ни своих состояний, ни, тем более, духовных переживаний, батюшка все чаще не мог сдержать слез на правиле. Как-то мы заметили, что над одним евангельским отрывком размышлял он несколько дней. Больше он никак не комментировал происходящее, только безмолвно повиновался и терпел. Не отсюда ли бесконечные слухи о каких-то его якобы предсказаниях грядущих военных бедствий и потрясений? Парализация всей левой стороны, высокая температура, батюшка часто бредил. Что тут скажешь? Но и Переделкино стало местом народного паломничества: люди шли и шли к батюшке за советом, часами простаивая у ворот резиденции — принять всех желающих не всегда удавалось сразу.Батюшка неизменно просто и добросовестно нес и в Переделкине свое послушание духовника, а все его «своеволие» выражалось только в неистребимом желании помочь кухонным сестрам справиться с послеобеденным мытьем посуды. Он все понимал. Мы невольно оказывались свидетелями проявлений той тонкой области духовной жизни, которую батюшка, будь он в силах, скрыл бы от посторонних глаз. Говорили, но порой не слышали его ответную тихую речь или считали ее слишком уж понятной и обыкновенной. И мы внутренне ликуем — вот он, наш батюшка, прежний! Тем они и были ценны.А батюшка? И в последние год-два перед инсультом это становилось все очевиднее: резко снизился слух, движения его, не суетливые, но всегда стремительные и легкие, сменились на более медлительные, осторожные. Что ему неслаженное пение, человеку, всю свою жизнь носившему на плечах нашу несуразность, никчемность, греховность, терпевшему наши разные характеры и нравы?Вечером, в канун Отдания Сретенья, батюшка стал сильно задыхаться.Но так случалось неоднократно, и мы надеялись, что и на этот раз все нормализуется, хрипы утихнут. Понимая, насколько деликатно и слаженно должна организовываться теперь ситуация вокруг его одра, он мудро самоустранился, не желая повелевать или указывать. Он действительно всею душой любил исповедовать людей, «старчествовать» не любил, а исповедь считал делом наинужнейшим, радуясь, когда люди искренне каялись и день проходил плодотворно, и скорбя, когда не встречал в приходящих к нему «никакого интереса к благочестию», а только неугомонное желание получить «прозорливые» ответы.Последние пять-шесть лет своих страданий он уже практически не говорил.Правда, незадолго до поры молчания предупредил нас: «Спрашивайте сейчас, о чем есть необходимость спросить, иначе — уже не смогу…» Но о чем еще можно было бесконечно докучать этому страдальцу, о чем спрашивать? Порой удрученно вздыхал: «Я уже не могу быть полезен людям». Мы не могли исполнить это желание, со слезами объясняя ему причину. Он находился тогда в Переделкине и, прежде чем дать ответ приглашавшим, позвонил «начальству» в Лавру — своему отцу-наместнику. И вот хрипы и вправду утихли — сердце его остановилось, прекратилось дыхание. Обычный же прием пищи оказался уже невозможен. Надо ли объяснять, сколько тепла вложил он в душу каждой сестры, каким ценным примером истинного монашества стало для нас соседство с лаврским духовником! Статья монахини Евфимии (Аксаментовой) посвящена памяти отца Кирилла и приурочена к сороковому дню с момента его кончины. Изнурительной, затянувшейся на долгие тринадцать лет болезнью отец Кирилл, конечно же, подготавливал нас к своему уходу — слишком уж все мы нуждались в батюшке, слишком льнули к нему душою, чтобы лишиться его в одночасье. Им нужны слова, много слов — слов, которые разложили бы по полочкам все в их личной судьбе, предостерегли бы от ошибок, обеспечили бы гарантированным успехом их начинания. Бесконечные исповеди в «посылочной», где его ожидали толпы людей, окормление преподавательского состава и студентов Академии, и даже в его келье иные посетители засиживались порой до двух часов ночи. Пусть Великий пост, как и положено, будет временем нашего внутреннего обновления, нашего приуготовления к празднику победы Жизни над смертью!Вот и весна нынче ранняя — заторопилась, словно заспешила к Великому дню Пасхи, защебетала синицами, расщедрилась на солнечные, благостные дни.И хотя мы, по слову святителя Игнатия Брянчанинова, настолько привыкли к весеннему пробуждению природы, что «видя чудо, уже как бы не видим его», нынешний март оставить без ощущения чуда и праздника не может.А праздник этот начался еще там, у Святых Врат монастырских, когда под протяжное «Святый Боже» и торжественный гул большого колокола гроб лаврского духовника взмыл ввысь на сильных руках братии…И снова оказался отец Кирилл на своем месте — в Лавре, в окружении воинства иноческого. Книга лежала у батюшки на коленях, а он то склонялся над священным текстом, то отрешенно отводил взгляд к окну, где щебетали возле кормушек непоседливые и любопытные синицы.Так, с Евангелием в руках, и встретил он в декабре 2003 свой инсульт.Однажды, еще до болезни, он признался, что хотел бы умереть во время исповеди. Старец должен был питаться через специальную стому в желудке, при нарушении глотательной функции это было единственным условием нормального функционирования его организма. Дороги были для него эти часы. Так обычно и бывает: прикованный к постели человек если и живет еще какое-то время, то ровно до той поры, пока не дадут сбой его легкие, нуждающиеся в движении. Ад, где твоя победа? Временами эти первые восемь месяцев (особенно в отделении реанимации) казались пыткой. Он и шутил, и искренне радовался приездам посетителей, братии; ночами мы наблюдали, как слабенькая правая рука его возносится для крестного знамения — он поминал, как сам признавался, «всех тех, кто просит об этом». Все чаще можно было услышать его стоны — хриплые, протяжные…Анализы крови показывали серьезные ухудшения, и бедные наши доктора, с любовью и трепетом все эти годы следившие за самочувствием своего необычного пациента, с горечью пожимали плечами: что еще можно было сделать для нашего дорогого страдальца, который и так превзошел своим терпением все мыслимые и немыслимые рубежи человеческих возможностей?Время его освобождения приближалось…В день Сретенья в келье отца Кирилла была отслужена последняя литургия, батюшку причастили. А терпеть было что: бесконечные капельницы, процедуры, врачебные обходы, хлопоты медсестер и наши хлопоты, имевшие целью обеспечить правильное питание, уберечь от коварных пролежней, соблюсти нормы гигиены. И снова среди множества народа.К могиле его, утопающей в цветах, снова несут люди свою боль, пишут на обрывках тетрадных листков записки, бережно пряча их среди веток хвои — чтобы только батюшка прочитал… И все мы, как и прежде, равно дороги и нужны ему: митрополиты и послушники, профессора и студенты, одинокие старушки и супружеские пары, несчастные и успешные, бесхитростные и сложные, знаменитые и забытые всеми.И так и должно быть.Смерть, где твое жало? – Ведь вы не железные!» Он совсем не думал о себе, просто не умел этого делать. И, видимо, когда батюшке становилось совсем трудно, человеческое желание ощутить во рту вкус хлеба согревало его. И подчас посетителям не приходило в голову, что нужно было его попросту поберечь.Приглашения Святейшего Патриарха почаще бывать для отдыха в Переделкине отец Кирилл принимал с благодарностью. Когда же и того не оказалось на месте, батюшка почтительно и с благодарностью за приглашение отказался от «самовольной» поездки, хотя никто – ни наместник, ни настоятель – не воспрепятствовал бы такой поездке из уважения к личному желанию старца.В таких «мелочах» — весь отец Кирилл.Потому-то с такой благородной покорностью примет он свои последние испытания болезнью и лишь скажет нам ободряюще: «Делайте то, что велят врачи». Что это может прибавить лучшего к тому, что уже получает человек, приобщаясь к Слову Божию?Зато его повседневная нагрузка в Лавре была действительно исключительной, мягко говоря, немыслимой. Он ни разу ничем не попрекнул нас, не выразил раздраженного недовольства. А на электронном пульсометре появилась длинная горизонтальная линия.Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко…Он ушел тихо и скромно… Как жил, так и ушел. При этом отец Кирилл никогда не пропускал братский молебен, поднимаясь чуть свет, нес многие годы казначейское послушание, требующее большой ответственности и напряжения, писал бухгалтерские отчеты, сам печатал ставленнические грамоты и прочее. Тем более здоровье постепенно сходило на нет, силы действительно убывали. Воспоминания об этом разрывают сердце. Это и подводит последнюю черту. Да и само правило, классические три канона с акафистом, уже перестал читать во время вечерней прогулки, как было заведено в Переделкине, а просил прочтения келейного — легче собрать внимание. Напряжены и взволнованы были все — и медики, и лаврская братия, и мы, сестры, хлопочущие у его кровати, и просто люди, переживающие за своего дорогого наставника. Стоит ли опровергать тех, кто в любом случае найдет почву для своих мятущихся домыслов.Мистическое, таинственное, конечно же, было. Отказать ему в этом было невозможно… Своей готовностью услужить, радостно разделяя с нами все наши житейские превратности, он объединял и воодушевлял наш иноческий коллектив, ведь мы были взяты на послушание в Переделкино из разных монастырей. И Лавра, его дорогая Лавра не подвела: люди, ради которых он жил все эти годы, были как следует накормлены на поминальной трапезе.Великопостные дни растворили в своих глубоких богослужебных переживаниях скорбь нашей человеческой потери. Наместник был в отъезде по делам, и отец Кирилл отправился за благословением к настоятелю здешнего подворья. И перестал — чтобы не травмировать больше нас.А как-то мы стали свидетелями, как он говорил самому себе, не подозревая о слушателях рядом: «Смириться, смириться, надо смириться до конца».Многие, расспрашивая о самочувствии батюшки, желали узнать от нас что-то необычайное, грандиозное, наполненное мистическими или пророческими смыслами. Но спасала эту крайне напряженную ситуацию, думается, вовсе не наша любовь к батюшке, а именно его большая любовь. Где-то внутри, в клети своего сердца, он словно готовился к чему-то очень важному, ответственному.…Несовместимый с жизнью инсульт — таков был приговор медиков. Мы никогда не видели его раздраженным, разгневанным или повышающим голос.А еще были письма, письма и письма — бесконечные потоки человеческой скорби и недоуменных исканий.Но были у отца Кирилла и те утренние часы, когда склонялся он над раскрытым Евангелием, и долго, вдумчиво и неспешно напитывал им свою душу. И вот мы, испуганные и растерянные, в какой-то момент спрашиваем о том, где бы он хотел быть погребенным, если день смерти окажется не за горами. — У меня есть начальство, чтобы думать об этом, — вдруг произносит он в свойственной ему рассудительной манере, даже с какою-то полуулыбкой на лице: чудаки, мол, нашли, о чем переживать. Он задыхался, кислородная маска требовалась ему постоянно. – недоуменно возразил батюшка. В этом простодушии, опять же, усматривалась его спокойная трезвость, нежелание искать чего бы то ни было «высокого», исключительного для себя. Прежде всего — любовь и преданность Христу, которая давала отцу Кириллу силы принимать все, как от Божией руки, любить и жалеть всех нас.Нам же служила огромным подспорьем в те первые труднейшие времена его кротость, какое-то глубинное целомудрие во всем. Знакомые врачи давно и серьезно предупреждали: здоровье его на пределе, на тоненьком, едва трепещущем волоске, еще немного — и оборвется непоправимо. Не отсюда ли разговоры о том, что перед смертью он предрек нечто ужасное и чуть ли не встал со своего одра?